Я буду долго гнать велосипед кто автор
Перейти к содержимому

Я буду долго гнать велосипед кто автор

  • автор:

Николай Рубцов. Стихи

Про жизнь мою
Плохую —
Мне хлеба не дают,
А все не унываю,
Да песенки пою.

Я буду долго
Гнать велосипед.
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов.
И подарю букет
Той девушке, которую люблю.
Я ей скажу:
— С другим наедине
О наших встречах позабыла ты,
И потому на память обо мне
Возьми вот эти
Скромные цветы! —
Она возьмет.
Но снова в поздний час,
Когда туман сгущается и грусть,
Она пройдет,
Не поднимая глаз,
Не улыбнувшись даже.
Ну и пусть.
Я буду долго
Гнать велосипед,
В глухих лугах его остановлю.
Я лишь хочу,
Чтобы взяла букет
Та девушка, которую люблю.

В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды.

Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.

Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень,
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!

Будут поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе.

В ЗВЕЗДНУЮ НОЧЬ

В горнице моей светло,—
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды.

— Матушка,—который час?
Что же ты уходишь прочь?
Помнишь ли, в который раз
Светит нам земная ночь?

Красные цветы мои
В садике завяли все,
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.

Сколько же в моей дали
Радостей пропало, бед?
Словно бы при мне прошли
Тысячи безвестных лет.

Словно бы я слышу звон
Вымерших пасхальных сел.
Сон, сон, сон
Тихо затуманит все.

ПТИЦЫ РАЗНОГО ПОЛЁТА

—Мы будем
свободны,
как птицы, —
ты шепчешь
и смотришь с тоской,
как тянутся птиц вереницы
над морем,
над бурей морской.

И стало мне жаль отчего-то,
что сам я люблю
и любим.
Ты птица иного полёта.
Куда ж мы
с тобой
полетим?!

Ленинград,
март 1962

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времен.

Давно ли, гуляя, гармонь оглашала окрестность,
И сам председатель плясал, выбиваясь из сил,
И требовал выпить за доблесть в труде и за честность,
И лучшую жницу, как знамя, в руках проносил!

И быстро, как ласточка, мчался я в майском костюме
На звуки гармошки, на пенье и смех на лужке,
А мимо неслись в торопливом немолкнущем шуме
Весенние воды, и бревна неслись по реке.

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!
Пустынно мерцает померкшая звездная люстра,
И лодка моя на речной догнивает мели.

И храм старины, удивительный, белоколонный,
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, —
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей.

О, сельские виды! О, дивное счастье родиться
В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!
Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица
Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

Боюсь, что над нами не будет возвышенной силы,
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом,
Что, все понимая, без грусти пойду до могилы.
Отчизна и воля — останься, мое божество!

Останьтесь, останьтесь, небесные синие своды!
Останься, как сказка, веселье воскресных ночей!
Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы
Старинной короной своих восходящих лучей.

Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных больших деревень.
Никто меж полей не услышит глухое скаканье,
Никто не окликнет мелькнувшую легкую тень.

И только, страдая, израненный бывший десантник
Расскажет в бреду удивленной старухе своей,
Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,
Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей.

Как много желтых
Снимков на Руси!
Их вид порой грустнее эпитафий.
Как больно снова
Душу поразил
Сиротский смысл семейных фотографий!
Огнем, враждой
Земля полным-полна, —
И близких всех
Душа не позабудет.
— Скажи, родимый,
Будет ли война?
И я сказал:
— Наверное, не будет.
— Дай Бог, дай Бог.
Ведь всем не угодишь,
Да от раздора пользы не прибудет!
И вдруг опять:
— Не будет, говоришь?
— Нет, — говорю, —
Наверное, не будет!
— Дай Бог, дай Бог.
И тускло на меня
Опять смотрела, как глухонемая,
И, головы седой не поднимая,
Опять склонясь,
Дремала у огня.
Что снилось ей?
Весь этот белый свет,
Быть может, встал пред нею
В то мгновенье?
Но я глухим бренчанием монет
Прервал ее старинные виденья.
— Господь с тобой!
Мы денег не берем.
— Простите, что ж!
Желаю вам здоровья.
За все добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся
любовью.

Где осенняя стужа кругом
Вот уж первым ледком прозвенела,
Там любовно над бедным прудом
Драгоценная блещет Венера.

Жил однажды прекрасный поэт,
Да столкнулся с ее красотою.
И душа, излучавшая свет,
Долго билась с прекрасной звездою!

Но Венеры играющий свет
Засиял при своем приближенье,
Так, что бросился в воду поэт
И уплыл за ее отраженьем.

Старый пруд забывает с трудом,
Как боролись прекрасные силы,
Но Венера над бедным прудом
Доведет и меня до могилы!

Да еще в этой зябкой глуши
Вдруг любовь моя — прежняя вера —
Спать не даст, как вторая Венера
В небесах возбужденной души!

Был целый мир
зловещ и ветрен,
Когда один в осенней мгле
В свое жилище Дмитрий Кедрин
Спешил, вздыхая о тепле.

Поэт, бывало, скажет слово
В любой компании чужой,—
Его уж любят, как святого,
Кристально чистого душой.

О, как жестоко в этот вечер
Сверкнули тайные ножи!
И после этой страшной встречи
Не стало кедринской души.

Но говорят, что и во прахе
Он все вставал над лебедой,—
Его убийцы жили в страхе,
Как будто это впрямь святой.

Как будто он во сне являлся
И так спокойно, как никто,
Смотрел на них и удивлялся,
Как перед смертью: — А за что?

«Чудный месяц плывет над рекою», —
Где-то голос поет молодой.
И над родиной, полной покоя,
Опускается сон золотой!

Не пугают разбойные лица,
И не мыслят пожары зажечь,
Не кричит сумасшедшая птица,
Не звучит незнакомая речь.

Неспокойные тени умерших
Не встают, не подходят ко мне.
И, тоскуя все меньше и меньше,
Словно Бог, я хожу в тишине.

И откуда берется такое,
Что на ветках мерцает роса,
И над родиной, полной покоя,
Так светлы по ночам небеса!

Словно слышится пение хора,
Словно скачут на тройках гонцы,
И в глуши задремавшего бора
Все звенят и звенят бубенцы.

Печальная Вологда
дремлет
На темной печальной земле,
И люди окраины древней
Тревожно проходят во мгле.

Родимая! Что еще будет
Со мною? Родная заря
Уж завтра меня не разбудит,
Играя в окне и горя.

Замолкли веселые трубы
И танцы на всем этаже,
И дверь опустевшего клуба
Печально закрылась уже.

Родимая! Что еще будет
Со мною? Родная заря
Уж завтра меня не разбудит,
Играя в окне и горя.

И сдержанный говор печален
На темном печальном крыльце.
Все было веселым вначале,
Все стало печальным в конце.

На темном разъезде разлуки
И в темном прощальном авто
Я слышу печальные звуки,
Которых не слышит никто.

Зима глухая бродит по дорогам,
И вьюга злая жалобно скулит.
Я ухожу до времени и срока,
Как мне судьба постылая велит.

И я скажу: — В суровую минуту
Не так легко без друга обойтись,
Тебя, как тень, преследует повсюду
Шальной недуг, куда ни оглянись.

Но если друг при первом испытанье
Вдруг изменяет совести своей,
О нем дурную память в ожиданье
Грядущих дней безжалостно разбей.

. И пусть он склонен был великодушно
Простить тебе обиду и пустяк,
И пусть вы жили весело и дружно,
Деля последний, может быть, пятак!

Что пользы в том?
Забудь о нем,
однако:
Такого друга разве не найдешь
В любом другом, кто только не собака
И на нее покуда не похож?

Я забыл, что такое любовь.
Не любил я, а просто трепался.
Сколько выпалил клятвенных слов!
И не помнил, когда просыпался.

Но однажды, прижатый к стене
Беэобразьем, идущим по следу,
Словно филин, я вскрикну во сне,
И проснусь, и уйду, и уеду,

И пойду, выбиваясь из сил,
В тихий дом, занесенный метелью.
В дом, которому я изменил
И отдался тоске и похмелью.

Поздно ночью откроется дверь.
— Бес там, что ли, кого-то попутал?
У порога я встану, как зверь,
Захотевший любви и уюта.

Побледнеет и скажет: — Уйди!
Наша дружба теперь позади!
Ничего для тебя я не значу!
Уходи! Не гляди, что я плачу!

Ты не стоишь внимательных слов,
От измен ты еще не проспался,
Ты забыл, что такое любовь,
Не любил ты, а просто. трепался!

О, печальное свойство в крови!
Не скажу ей: «Любимая, тише»,
Я скажу ей: «Ты громче реви!
Что-то плохо сегодня я слышу!»

Все равно не поверит она,
Всем поверит, но мне не поверит,
Как надежда бывает нужна,
Как смертельны бывают потери.

И опять по дороге лесной,
Там, где свадьбы, бывало, летели,
Неприкаянный, мрачный, ночной,
Словно зверь, я уйду по метели.

Гость молчит,
и я ни слова!
Только руки говорят.
По своим стаканам снова
Разливаем все подряд.

Красным,
белым
и зеленым
Мы поддерживаем жизнь.
Взгляд блуждает по иконам,
Настроенье – хоть женись!

Я молчу, я слышу пенье,
И в прокуренной груди
Снова слышу я волненье:
Что же, что же впереди?

Как же так —
скажи на милость! –
В наши годы, милый гость,
Все прошло и прокатилось,
Пролетело, пронеслось?

Красным,
белым
и зеленым
Нагоняем сладкий бред…
Взгляд блуждает по иконам…
Неужели Бога нет?

Когда душе моей
сойдет успокоенье
С высоких, после гроз, немеркнущих небес,
Когда душе моей внушая поклоненье,
Идут стада дремать под ивовый навес,
Когда душе моей земная веет святость,
И полная река несет небесный свет,
Мне грустно оттого,
что знаю эту радость
Лишь только я один. Друзей со мною нет.

Я УМРУ В КРЕЩЕНСКИЕ МОРОЗЫ

Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат березы.
А весною ужас будет полный —
на погост речные хлынут волны.
Из моей затопленной могилы
гроб всплывет, забытый и унылый,
разобьется с треском, и в потемки
уплывут ужасные обломки.
Сам не знаю, что это такое.
Я не верю вечности покоя.

До конца,
До тихого креста
Пусть душа
Останется чиста!

Перед этой
Желтой, захолустной
Стороной березовой
Моей,
Перед жнивой
Пасмурной и грустной
В дни осенних
Горестных дождей,
Перед этим
Строгим сельсоветом,
Перед этим
Стадом у моста,
Перед всем
Старинным белым светом
Я клянусь:
Душа моя чиста.

Пусть она
Останется чиста
До конца,
До смертного креста!

(С) НИКОЛАЙ РУБЦОВ
__________________________________________

Из письма Николая Рубцова к Людмиле Дербиной:

«Милая, милая, неужели тебе хочется, чтоб я страдал и мучился еще больше и невыносимее. Все последние дни я думаю только о тебе. Думаю с нежностью и страхом. Мне кажется, нас связала непонятная сила, и она руководит нашими отношениями, не давая, не оставляя никакой самостоятельности нам самим. Не знаю, как ты, а я в последнее время остро это ощущаю. Но что бы ни случилось с нами и как бы немилосердно не обошлась судьба, знай: лучшие мгновения были прожиты с тобой и для тебя. Упрекать судьбу не за что: изведена и, в сущности, исчерпана серьезная и незабываемая жизнь, какой не было прежде и не будет потом. Была ли ты ее украшением? Если иметь в виду китайскую вазу, то нет; а если понимать планиду как объем бесконечной работы, тревог и горечи, то в этом объеме каплей радости была ты. Хотя зачастую – и чрезмерно терпкой. Может быть, сама этого не понимая или не желая понимать. За нас часто решают и думают значительно резвее и тоньше, и нас устраивает это, потому что избавляет от обременительной необходимости думать самим. У тебя непростой и далеко не ангельский характер, а вспыльчивость и необузданность частенько ошеломляли даже меня, которому пришлось повидать всякого: а возбудить к действию таких порывистых и деятельных женских натур очень нетрудно. К тому же тебе постоянно кажется, что ты в чем-то обойдена, тебе не додано по заслугам, и незамедлительно восстаешь против мнимых несправедливостей. Следует быть осмотрительней: пришла пора, настала. И не принимай мои слова за упрек или назидание, они всего лишь знак дружеского расположения и доверия. И желание помочь осознать себя и определиться. »

Н. Рубцов — Л. Дербиной, 1971 г.
Источник:
Интервью с поэтом Людмилой Дербиной (Владимир Хохлев)
http://www.proza.ru/2009/12/04/873

СТИХИ ЛЮДМИЛЫ ДЕРБИНОЙ (в основном — фрагменты)

Мои поступки так странны,
Мой путь так неразумно вьется.
И дух бунтарский сатаны
Во мне как прежде остается!

. Чужой бы бабе я всю глотку переела
за то, что ласково ты на нее взглянул.
Уж если на роду написана измена,
то лучше бы в реке ты утонул.
С конем, часами, золоченой сбруей
пусть захлестнула бы тебя волна.
Но только б не любил ничью другую,
но только б Я! Я! Я!, а не ОНА!

О, жизнь моя! Зачем была
и чем ты для других явилась?
Кому ты счастие дала
и горем на кого свалилась?
Кого сторонкой обошла,
кого-то крепко зацепила.
Кого любовью обожгла?
О жизнь моя! Кого убила?!

. Я знала – ты любишь меня
И силой возьмешь мою душу,
Что это и есть западня,
И то, что ее я разрушу!
Но там под осенней луной
При легком головокруженьи
Мятеж назревающий мой
Еще не казался крушеньем.
Лишь где-то в крещенские дни
Запели прощальные хоры,
И я у своей западни
смела все замки и затворы!

. И я, обессилев от муки
С ним быть не самою собой,
В свирепом отчаянье руки
Однажды вздыму над судьбой.

. Краски дня были слишком резки
И в глазах моих, в сини накала
Не заметил ты грозной тоски,
Дерзновенного бунта начало.

О, так тебя я ненавижу!
И так безудержно люблю,
Что очень скоро (я предвижу!)
Забавный номер отколю.
Когда-нибудь в пылу азарта
Взовьюсь я ведьмой из трубы
И перепутаю все карты
Твоей блистательной судьбы!

***
Как мне кричали те грачи,
Чтоб я рассталась с ним, рассталась!
Я не послушалась (молчи!),
И вот что сталось… Вот что сталось…

Нет, я теперь уже не успокоюсь!
Моей душе покоя больше нет!
Я черным платом траурным покроюсь,
Не поднимая глаз на белый свет.
Что та любовь – смертельный поединок,
Не знала я до роковых минут!
О, никогда б не ведать тех тропинок,
что неизбежно к бездне приведут!
Зову тебя, но ты не отзовешься.
Крик замирает в гибельных снегах.
Быть может, ты поземкой легкой вьешься
У ног моих, вмиг рассыпаясь в прах?
Быть может, те серебряные трубы,
Чьи звуки в свисте ветра слышу я, –
Твои, уже невидимые губы
Поют тщету и краткость бытия.
Пройдет зима. Лазурно и высоко
Наполнит мир весенний благовест,
Но я навек уж буду одинока,
Влача судьбы своей ужасный крест.
И будет мне вдвойне горька, гонимой,
Вся горечь одиночества, когда
Все так же ярко и неповторимо
Взойдет в ночи полей твоих звезда.
Но… чудный миг! Когда пред ней в смятенье
Я обнажу души своей позор,
Твоя звезда пошлет мне не презренья,
А состраданья молчаливый взор.

Никто не знает, сколько раз
рождалась я и умирала,
и сколько раз в свой смертный час
я начинала жить сначала.
И сколько раз за смерть мою
мое рожденье принимали
и там, у жизни на краю,
открылись мне какие дали,
печальным факелом судьбы
какие бездны озарились,
какие волны, на дыбы
восставши с грохотом разбились.
Когда меня топтали в грязь,
а я прощенья не просила,
в меня невидимо лилась
земли таинственная сила.
Уже поверженная ниц,
как хорошо я различала
сквозь топот ног, гримасы лиц
в своем конце свое начало!

Язычница, дикарка, зверолов,
ловка, как рысь, инстинкту лишь послушна,
к великому движению миров
над головой
была я равнодушна.
Но вот к движеньям собственной души
Прислушивалась, словно на охоте.
О, напиши (пора уж), напиши
трактат о ней, мудрейший Аристотель!
Постичь ее?! Увы, не столь проста!
Но что она, коль верой не согрета?
Душа жила в предчувствии Христа,
в преддверии Любви, Добра и Света!

…Что же я со своею тоской?
Отчего так болят мои корни?
Почитая икону доской,
ей молиться хочу все упорней.
Сколько скорби она собрала
и обиженным скольким внимала!
Если просто доскою была,
То давно уж священною стала!

Отчего облака багрянели?
Или был в том нерадостный знак?
Причитанья январской метели
и внезапно сгустившийся мрак
над Софийским осмекнувшим храмом,
над заснеженной мертвой рекой –
все вещало нам грозную драму,
все сулило конец. И какой!
Но минуя Соборную горку,
мы пошли по реке напрямик,
и смотрел по-враждебному зорко
из метели на нас чей-то лик.
На ступенях Дворца сочетанья
я невольно замедлила шаг.
Все мне чудились те причитанья,
люстры свет не рассеивал мрак.
И в какую-то долю мгновенья
за колоннами снова возник,
как зловещее чье-то видение,
тот враждующе пристальный лик.
Я сказала: – Вернемся! Не надо!
Так зачем ты меня удержал
всею силой влюбленного взгляда,
ты зачем от меня не бе-жа-ал?!
Когда вышли, метель затихала,
нас с тобою оплакав во мгле.
Оставалось безжалостно мало
быть нам вместе на этой Земле!

Откуда эта двойственность во мне?
То женщины каприз и самовластье,
То одиночества испытанное счастье,
Когда лишь лес шумит в моем окне.
То хочется мне нравиться мужчинам,
Лукаво знать, что у моих колен
Томится спутник мой не без причины:
Томился всяк, предчувствуя свой плен.
Где я взяла покой и плавность жестов,
Откуда в речи мед и серебро, –
Не знаю я. Мне лишь одно известно,
Что хитрый бес вошел в мое ребро.
Как мне ступить, потупить очи долу,
Сыграть смущенье, взглядом загрустить –
Все знает он. В веках сурову школу
Прошел тот бес, не мне его учить.
Но, утолив тщеславье и гордыню,
Нечистый робко поджимает хвост,
И я под звездами ночными стыну
Совсем одна средь елок и берез…

…Какие бы характеристики
вы не давали мне, глумясь,
Все зеленей легенды листики,
все удивительнее вязь
судьбы из тайного и явного,
где тень и свет переплелись,
загадка монстра своенравного
и роль изгоя удались…

***
Но на земле многострадальной
Под взглядом многих умных глаз
Быть осужденной, быть опальной,
Быть может, даже в самый раз.
Быть, право, стоит виноватой
С виной иль вовсе без вины,
Быть стоит проклятой, распятой,
Прослыть исчадьем сатаны…

Страшное пророчество Николая Рубцова: Как автор строк «Я буду долго гнать велосипед…» предсказал собственную гибель

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Поэт, предвидевший собственную смерть | Фото: 24smi.org

Поэт, чья жизнь трагически оборвалась в 35 лет | Фото: rospisatel.ru и fb.ru

Николай Рубцов родился в Емецке Архангельской области в 1936 г. в многодетной семье. В 1942 г. умерла его мать, а отца забрали на фронт, и Николай оказался в детдоме. Встретиться с отцом ему довелось только в 1955 г. – после возвращения с войны он женился вторично, а сына не смог найти из-за утери документов в детдоме. Николай жил впроголодь и с 16 лет брался за любую работу. В автобиографии Николай Рубцов рассказывал: « Стихи пытался писать еще в детстве. Особенно люблю темы родины и скитаний, жизни и смерти, любви и удали. Думаю, что стихи сильны и долговечны тогда, когда они идут через личное, через частное, но при этом нужна масштабность и жизненная характерность настроений, переживаний, размышлений… ».

Советский поэт Николай Рубцов | Фото: fb.ru

В 1962 г. Рубцов поступил в Литературный институт в Москве, в середине 1960-х гг. были опубликованы его первые поэтические сборники. Самыми популярными и любимыми в народе стали песни на его стихи «В горнице моей светло», «Я буду долго гнать велосипед» и «В минуты музыки печальной». Писатель Федор Абрамов называл Рубцова «блистательной надеждой русской поэзии».

Николай Рубцов | Фото: fb.ru

Многие поэты предугадывали события своей жизни и предвидели свою судьбу. Так случилось и с Рубцовым. Однако он не мог предположить, что его палачом станет любимая женщина, на которой он собирался жениться. С начинающей поэтессой Людмилой Дербиной он познакомился еще во время учебы в Литинституте в 1962 г. Ее стихи показались ему талантливыми, на почве общих интересов они начали общаться, а через некоторое время у них завязался роман. Позже Людмила вспоминала: « Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой… Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил… Почему так тянуло меня к этому человеку и почему так сопротивлялось этому всё моё существо? Рубцов был для меня существом чисто духовным, но никаких свойств, присущих мужчине, настоящему мужчине, мне казалось, в нём не было ».

Людмила Дербина | Фото: liveinternet.ru

Их отношения были неровными – влюбленные то расходились, то сходились, часто ссорились. После очередного примирения они решили подать заявление в ЗАГС, церемония бракосочетания была назначена на 19 февраля 1971 г. 18 января к Рубцову пришли его друзья-журналисты, весь день продолжалось застолье (знакомые говорили, что проблемы с алкоголем у поэта были всегда). Выпито было немало – в протоколе о гибели Рубцова значились 18 бутылок вина. Ночью между поэтом и его гражданской женой произошла бурная ссора то ли на почве ревности, то ли просто по причине изрядного количества употребленного алкоголя. Перепалка переросла в потасовку.

Людмила Дербина | Фото: liveinternet.ru

Дербина так описывала случившееся: « Не выдержала я пьяного его куража, дала отпор. Была потасовка, усмирить его хотела. Да, схватила несколько раз за горло, но не руками и даже не рукой, а двумя пальцами. Попадалась мне под палец какая-то тоненькая жилка. Оказывается, это была сонная артерия… Сильным толчком Рубцов откинул меня от себя и перевернулся на живот. Отброшенная, я увидела его посиневшее лицо. Испугавшись, вскочила на ноги и остолбенела на месте. Он упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье, которое рассыпалось по полу при нашем падении. Я стояла над ним, приросшая к полу, пораженная шоком. Все это произошло в считаные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец. Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, его толчок был агонией ». Пророчество о гибели «в крещенские морозы» сбылось.

Поэт, чья жизнь трагически оборвалась в 35 лет | Фото: letopisi.org и piplz.ru

После случившегося Людмила отправилась в милицию и призналась в том, что задушила мужа. Ее судили и приговорили к семи годам лишения свободы за умышленное убийство. Через 5 лет Дербина была освобождена досрочно, по амнистии. В 1994 г. она опубликовала воспоминания, которые вызвали бурю негодования, так как женщина заявляла о том, что не считает себя виновной в гибели поэта – якобы на самом деле Рубцов умер не от удушения, а от инфаркта – сердце не выдержало в ходе потасовки. Впрочем, в прессе эти воспоминания назвали «бессмысленными и суетными попытками оправдания», а в суде оснований для пересмотра приговора 1971 г. так и не нашли.

История одной песни Я буду долго гнать велосипед

Я буду долго гнать велосипед.
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов и подарю букет
Той девушке, которую люблю.

Я ей скажу: "С другим наедине
О наших встречах позабыла ты,
И потому на память обо мне
Возьми вот эти скромные цветы!"

Она возьмёт, но снова в поздний час,
Когда туман сгущается и грусть,
Она пройдёт, не поднимая глаз,
Не улыбнётся даже. ну и пусть.

Я буду долго гнать велосипед,
В глухих лугах его остановлю.
Я лишь хочу, чтобы взяла букет
Та девушка, которую люблю.

За последнее десятилетие интерес к жизни и творчеству Н. М. Рубцова заметный. Значение его поэтического наследия неоспоримо. Ведь его стихи несут в себе исконно русскую идею: любовь к Отечеству, к родному краю, к женщине.

Появилась в печати масса публикаций о жизни Н. Рубцова, издаются ежегодно десятки статей и книг о поэте, его творчестве. Печатаются воспоминания о жизни поэта, приводятся факты его биографии, к сожалению, не всегда достоверные, иногда противоречивые. Особенно это касается юности поэта, тотемского периода его жизни, его сильного и чистого чувства к девушке, которая училась в Тотемском педучилище. Для Коли Рубцова это было поистине счастливое время, которое нашло отражение во многих его стихах, навеянных воспоминаниями о первой любви. Ею была Таня Агафонова (позднее Т. И. Решетова) из деревни Космово Междуреченского района Вологодской области.

Так с чего же начиналась эта повесть о первой любви?

Из воспоминаний Т. И. Решетовой (Агафоновой): «Осенью 1951 года мы с девочками Тотемского педучилища пришли на танцы в лесотехникум. Ребята то и дело приглашали нас с подругой на танцы. Отбоя от парней не было. На очередной танец нас пригласили двое ребят. Меня вел в вальсе улыбчивый паренек, темноволосый, небольшого роста, одет, как и большинство его ровесников, в комбинированную хлопчатобумажную куртку, черные брюки. Все было отглажено, сидело ладно. Красивое лицо с глубоко посаженными черными глазами — все это привлекало мое внимание. А главное, он все время что-то говорил, улыбался и хорошо танцевал. Позднее я узнала, что это был Коля Рубцов.
Вечера танцев бывали часто. Коля на каждом из таких вечеров настойчиво добивался моего внимания, но безуспешно. Вскоре по какому-то случаю он послал мне поздравительную открытку, на обратной стороне ее были написаны стихи. Я поняла, что это его стихи, но такие обидные для меня. Мне показалось, что он несправедлив ко мне, называя меня высокомерной. После этого я уже не замечала Колю. Да вскоре и он перестал появляться. Слышала, что он уехал поступать в горный.
Потом были письма, фотографии, признания в любви. Затем, летом 1954 года, встреча на выпускном вечере в педучилище. Он каким-то образом приехал поздравить меня с окончанием учебы. Это и сразило меня. Теперь уже только он провожал меня с выпускного вечера, с ним бродили мы по берегу Сухоны, дожидаясь ночного рейса парохода на Вологду. На пристани в Тотьме я плакала, провожая Колю».

Эпизод прощания у пристани в Тотьме отражен у Николая Рубцова еще в нескольких стихотворениях. Раннее из них — «Минута прощания». А стихотворение «У церковных берез» — автобиографическое. Это точное воспроизведение минут прощания у реки в Тотьме в ожидании парохода. Изменено только время года. Об этом Н. М. Рубцов скажет Тане (уже Т. И. Решетовой) позднее, в 1969 году, при случайной встрече на улице в Вологде.

Как вспоминает Татьяна Ивановна, свидания их с Копей Рубцовым были действительно очень короткими. Это вечер в ожидании ночного рейса парохода на берегу Сухоны в Тотьме в 1954 в году и несколько дней в конце июля или начале августа того же 1954 года в деревне Космово Междуреченского района, куда Коля неожиданно приехал к Тане Агафоновой в ее родительский дом. Он был очень счастлив в то лето. Чувство радости и счастья, надежды и любви, веры в лучшие дни — в стихотворении «Тот город зеленый» (написано в 1969 г. о Тотьме, о прощании с любимой девушкой в ожидании ночного рейса парохода в Вологду).

Татьяна Ивановна молчала о знакомстве с Николаем Рубцовым почти 40 лет, считая, что это очень личное и как-то неудобно говорить об этом всенародно. И только в 1992 году по настоятельной просьбе В. С Белкова, вологодского писателя, исследователя творчества Н. Рубцова, Татьяна Ивановна решилась написать воспоминания о знакомстве с Колей Рубцовым, о годах юности. И опять надолго замолчала.

В 2002 году на празднике рубцовской осени в Вологде Татьяна Ивановна Решетова познакомилась с создателем музея Н. М. Рубцова в Москве Майей Андреевной Полетовой. Она убедила Татьяну Ивановну в том, что Рубцов — это история, и каждая страница жизни поэта должна быть известна почитателям его таланта.
Из воспоминаний Т. И. Решетовой: «В августе 1954 г. неожиданно Николай приехал ко мне на родину в Космово. Попал Коля в атмосферу внимания и ласки моей мамы (она узнала, что Коля сирота), и, истосковавшись по материнской ласке, он признавался мне, что хотел бы называть мою мать мамой. Говорил, что ему не хочется отсюда уезжать. Был август, поспела малина. Мы все ходили по ягоды в лес. Для Коли интереснее была дорога в лес, природа, чем сама малина. «Смотри, какая красота!» — говорил он. Часто сидел на берегу речки Шейбухты или уходил в поле. »

Зато с куста нарву для милых уст
Малины крупной, молодой и сладкой
И обнимая девушку украдкой.
Ей расскажу про добрый этот куст.

Из беседы с Т. И. Решетовой: «Из-за чего-то мы поссорились с Колей, как часто бывает с молодыми людьми в 18-19 лет. Компромиссов молодость не знала. Николай уехал из деревни».
О пребывании Коли Рубцова летом 1954 г. в деревне Космово оставили свои воспоминания мама Тани и сестры Нина и Ольга Агафоновы. Вот отрывок (в сокращении) из письма Нины Агафоновой (Сорокиной) сестре Татьяне (декабрь 2000 г.), который напечатан в 2001 году журнале «Автограф» № 21.
«Рубцов приезжал в дер. Космово летом 1954 года. Наверное, в августе, потому что была малина. Мы пошли с ним на реку около деревни. Потом цветы рвали. Он нарвал букетик, наверное, хотел тебя дождаться и подарить. И еще помню, что я, по глупости, конечно, просила написать стихи, а он сказал, что сразу не получится, для этого надо вдохновенье. Но пообещал, что обязательно напишет».

Первоначальный вариант стихотворения «Букет» под названием «Желание» датируется Рубцовым 1958 годом.

Мне очень больно,
Но обиды нет,
И унывать себе я не велю.
Нарву цветов и подарю букет
Той девушке, которую люблю.
Я ей скажу: «С другим наедине
О наших встречах позабыла ты.
Ну, что ж, на память обо мне
Возьми вот эти красные цветы».
Она возьмет, я буду очень рад.
А после снова сердце ранит грусть!
Она уйдет, так и не вскинув взгляд,
Не улыбнувшись даже. Ну и пусть!
Мне больно, но обиды нет.

Через несколько лет, встретившись с Сергеем Багровым в Тотьме, Рубцов читает сотрудникам редакции стихотворение «Букет».
Мы уже знаем, что в 1952 году, когда Николай и Татьяна учились в Тотьме, будущий поэт целый год добивался внимания Тани, но безуспешно. И в один из дней в общежитии он вручил ей открытку со стихами, в которых язвительно отзывался о ее гордости, об этой черте характера он вспоминает в стихотворении «Букет».

Очевидно, что знакомство и дружба с Таней Агафоновой были самим ярким периодом в жизни Н. М. Рубцова. К сожалению, но как часто бывает в жизни дороги двух молодых людей разошлись.

Но судьба подарила поэту последнюю встречу с Таней Агафоновой.
Татьяна Ивановна Решетова летом 1969 года заканчивала заочно Вологодский пединститут. Торопясь на последнюю консультацию перед решающим экзаменом, она встретила на улице города в районе старого рынка Рубцова. Он шел, опустив голову. Татьяна Ивановна машинально, не отдавая себе отчета, окликнула его: «Коля!». Они не общались с августа 1954 года (15 лет!). Он сразу узнал ее. Попросил ненадолго задержаться. Они сели на скамейку в сквере, который был рядом. Николай Михайлович очень волновался. Он успел сказать Татьяне Ивановне, что пишет стихи, а многие стихи о любви, о ней.
Татьяна Ивановна спросила:
— Как мне узнать эти стихи?
— Да, почти все стихи о любви.

Голодное детство, сиротство. Как жил автор хита «Буду гнать велосипед»

Николай Рубцов.

​3 января — 85 лет со дня рождения поэта Николая Рубцова. В «лучших» традициях гениальных поэтов России Николай на этом свете долго не прожил — лишь 35 лет.

«Боялся, что меня кто-нибудь опередит»

В 1987 г. по ТВ прозвучала песня Александра Барыкина «Я буду долго гнать велосипед», которая стали хитом и которую помнят и любят до сих пор. Но единицы знают, что написана она была Барыкиным на стихи поэта Николая Рубцова, который умер за 14 лет до того.

Это лирическое стихотворение, написанное, когда Рубцов только начинал свой поэтический разбег, нельзя назвать визитной карточкой. Как поэт он прославился другими произведениями. С другой стороны, «Я буду долго гнать велосипед» неспроста так полюбилась аудитории всех возрастов. Барыкин рассказывал, что сборник «Подорожники» Рубцова он купил в магазине совершенно случайно. Имя на обложке ему ничего не говорило. «Стал читать, и мне всё очень нравится — совсем не по-нашему, не по-советски. А когда наткнулся на стихотворение „Букет“, сразу понял — это готовая песня, — вспоминал Барыкин. — Дома, на кухне, минут за пятнадцать написал музыку. Думаю: „Надо её быстрее записать и отдать на радио, а то кто-нибудь меня опередит“. Уверен — если бы не подсуетился, на эти стихи обязательно кто-нибудь другой написал бы песню».

В сборнике, который приобрел Барыкин, стихотворение называлось «Букет». А впервые оно было опубликовано под названием «Желание» в 1958 г. в газете «Комсомолец Заполярья». Автору в тот момент было 22 года. И в его жизни произошло уже много драматичных событий. Удары судьбы сыпались на него с раннего детства. В январе 1941 г. семья, где росли еще два старших брата и две старших сестры, переехала в Вологду. Отцу предложили должность в местном горкоме партии. В начале 1942 г. отец ушел на фронт. А в июле 1942 г. скончалась мать будущего поэта. Пятилетний Коля выплескивает свое горе в первом стихотворении. Старших детей на воспитание берут родственники. Младших, в том числе Николая, определяют в детдом. Ударом стало и то, что детей распределили в разные детдома. На маленького ребенка обрушилось не только голодное военное детство, но еще и сиротство.

Предательство отца: оставил сына в детском доме

Отец Рубцова выживет на фронте, но к детям не вернется. Он женится второй раз, в семье появятся двое детей, и он предпочтет забыть детей от первого брака. Из детского дома младшего сына Николая он не забрал. Николай сам разыщет отца и увидит его после 13 лет разлуки в 1955 г. Встреча эта принесет ему лишь горькое разочарование.

Римма Казакова.

Демобилизовавшись из армии, Рубцов приехал в Ленинград, где устроился рабочим на Кировский завод. В одном из писем признается: «Живется как-то одиноко, без волнения, без особых радостей, без особого горя. Старею понемножку, так и не решив, для чего же живу».

Эти раздумья не проходят даром. Рубцов, чей талант уже замечен, решает учиться дальше и стать профессиональным поэтом. Без отрыва от работы он поступает в девятый класс школы рабочей молодежи. Поворотным становится 1962 год — у Рубцова выходит первая книжка стихов «Волны и скалы», и он успешно сдает экзамены в Литературный институт в Москве.

Борис Пастернак.

Студенческие годы станут тяжким испытанием для поэта — Рубцова будут отчислять. Нет, дело вовсе не в успеваемости. Учился он прекрасно, его стихи публиковались в газетах и журналах. Официальной причиной было хулиганство. Вот один из примеров. Якобы в Центральном доме литераторов молодой поэт устроил драку. А на самом деле на лекции о советской поэзии оратор, перечисляя имена известных поэтов, не упомянул Сергея Есенина, которого Николай почитал. Возмущенный Рубцов стал кричать: «А Есенин где?» Администратор начал выталкивать молодого человека из зала, тот упирался. Это и было названо в документах дракой, став поводом для отчисления. К счастью, среди педагогов были те, кто понимал масштаб таланта Рубцова.

«Русский огонек»

В другой раз на Рубцова пришла бумага из милиции. Николай, имея на руках гонорар за стихотворения, воспользовался такси (обычно он ездил общественным транспортом). На месте поэт вручил таксисту купюру, а тот отказался давать сдачу. Деньги для студента были существенные. Рубцов отказался выходить из машины, потребовал вести его в ближайшее отделение милиции. Ушлый шофер привез Рубцова в участок и со словами «Вот, не хочет деньги за поездку отдавать» сдал милиционерам. Сигнала из участка было достаточно, чтобы в очередной раз испортить студенту жизнь. Рубцов переводится на заочное отделение и уезжает в родную вологодскую глубинку. Летние месяцы 1964 года, проведенные в селе Никольское, историки назовут «болдинской осенью» Рубцова. В этом же году в «толстом» столичном журнале «Октябрь» появляется первая крупная публикация Николая Рубцова, куда вошли стихотовоерния «Звезда полей» (посв. Вл. Соколову), «Взбегу на холм и упаду в траву», «Тихая моя родина», «Памяти матери», «Мне лошадь встретилась в кустах», «Добрый Филя» (первоначально «Лесной хуторок» — идиллия) и знаменитый «Русский огонек», который заканчивается строфами:

«Спасибо, скромный русский огонёк,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далёк,

За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле — и нет тебе покоя. »

Илья Резник.

В следующие годы у поэта выходят новые публикации в московских журналах «Юность» и «Знамя». В стихах появляются библейские и философские мотивы. А сборник «Звезда полей» делает Рубцова известным. Но на его бытовой неустроенности это никак не отражается. Николай получает место в общежитии в Вологде. Но в комнате живут еще два человека. Работать там было невозможно. Впрочем, уж кому-кому, а Рубцову, выросшему в детском доме и проходившему срочную службу на Северном флоте, было к трудностям не привыкать. Он пишет новые стихи и заканчивает Литературный институт, будучи уже признанным поэтом. Рубцова принимают в Союз писателей СССР. Сдвигается с мертвой точки квартирный вопрос. Николаю выделяют в Вологде небольшую однокомнатную квартиру. Если бы знать, что именно в этой квартире его настигнет смерть.

Предсказал дату своей смерти

Рубцов трагически погиб в ночь на 19 января 1971 года, на 36-м году жизни. Согласно материалам уголовного дела, между ним и его гражданской женой Людмилой Дербиной (Грановской) произошел конфликт. Следствие установило, что смерть поэта имела насильственный характер и наступила в результате удушения.

Марина Цветаева. 20-е годы.

Дело об убийстве рассматривалось в закрытом режиме. А потом его и вовсе засекретили. Поговаривали, что даже из архива оно исчезло. Это позволило Дербиной после выхода из тюрьмы по амнистии (она просидела менее 6 лет) продвигать свою версию. Вышла книга ее воспоминаний. Она давала творческие вечера. Нередко ее представляли вдовой поэта. Но в 2005 г. земляк Рубцова по вологодской земле опубликовал сенсационную книгу, где было представлено то самое закрытое дело. А в нем показания Дербиной о том, как она задушила Рубцова.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *